- Помолчи, старая трещотка, - послышался недовольный голос старика. В жизни мне не давала покоя и после смерти - тоже. Чума на тебя. Ну, балуется паренек. Так это его дело, не наше. А на месте господа-спасителя, так я бы лучше в Вингальв не взял тебя. Или же взял, но сначала укоротил язык раза в три, не меньше.

- Все-то тебе бы зверствовать, старый хрыч. Уморил меня, а теперь еще что-то бормочешь. Кто тебе свою молодость отдал и красоту?

- Это я тебя уморил? - поразился старик. - Да ты же сама сказала, что так больше жить нельзя. Это когда меня лишили пенсии и осталось лишь умирать с голоду. Ведь ты сказала, будто хочешь уйти сама, чтобы этим гадам наша смерть аукнулась.

- А ты меня поддержал, хотя как любящий муж не должен был. Уж если хотел развязаться с жизнью, так и ушел бы один. Меня-то зачем прихватил?

- Действительно, зачем? - послышался вдруг задумчивый голос старика. - Тьфу на тебя, старая корова. Нет, это теперь получается, что только я и виноват?

- А кто же? Краник-то у газовой плиты отвернул ты!

- Но ты же сказала, что это должен сделать я.

- Сказать-то сказала, но мало ли что я говорю, а ты, конечно, рад стараться. Ты всегда был рад, всегда...

Из подвальчика послышались рыдания старухи, и Эрик представил, как старик, отвернувшись от нее, страдальчески морщится. А толстая старуха с синюшным лицом все плачет, вернее говоря, пытается плакать, поскольку слезы из ее глаз не льются, и говорит:

- Господи, господи, помоги мне с этим человеком! Зачем ты забрал нас одновременно? Боже, я думала, что царствие твое - это деревья и ангелы... арфы и благодать. О, как я хотела благодати, господи. А тут... Да полно, царствие ли это твое? Дай мне хоть один маленький знак, что это оно и таким должно быть. Тогда я успокоюсь и все приму. Только бы знать, что это по твоей воле, господи, а не искушение врага рода человеческого.